Культурный партикуляризм

Культурный партикуляризм

Азбука Миграции Культурный партикуляризм

Азбука Миграции

Культурное пространство Центрально-Восточной Европы, связанное с западными странами все более крепнущими узами благодаря гуманистическому течению, Ренессансу, барокко и латинскому миру, все же отличается от них множеством положений. В этом случае возникает вопрос о том, чтобы знать, в какой мере и степени можно говорить об этом культурном единстве X V I—XVII вв., если его восточный и юго-восточный мир, оказавшийся под сильным влиянием Османской империи и России, находился в оппозиции к центрально-западному и западному миру. Любой категоричный тезис в этой области дает сильный повод к критике, тогда как обсуждение, избегающее столкновений и конфликтов, может смягчить суждения, показав всю сложность рассматриваемых феноменов. Историки в области экономики охотно говорят о «Европе барщинной», расположенной на востоке от Эльбы, противопоставляя ее «Европе арендной», имеющей более сильные города и расположенной западнее. Хотя этот тезис имеет силу, он все же требует пересмотра во времени и пространстве: необычайно сложно свести к одному параметру различные ситуации, зависящие от варьирующихся условий. Теория Е. Андьяля о мире относительно однородного «славянского барокко», охватившего одновременно русских, балканских славян, а также румын, венгров и, в некоторой степени, австрийских немцев, конечно, привлекает внимание к интересному и важному процессу влияния барокко на страны, соседствующие с историческим королевством Венгрией и польско-литовской Речью Посполитой. Тем не менее, это предположение вызывает серьезные сомнения, связанные, прежде всего, с самим понятием «славянства» как отличительной черты крайне разнородного региона. Получившие образование в культурной атмосфере Речи Посполитой, в Могилянской академии или иезуитских коллегиях, украинские и белорусские элитарные круги, которые во второй половине XVII в. под эгидой царя претворяли в жизнь первые «реформы» русской культуры по западному образцу, вне всякого сомнения, принадлежали к миру латинского барокко. В России, кстати, их называли «латинянами». Однако в целом ситуация, сложившаяся в русском обществе и его культуре, сильно расходилась с барочной культурой Речи Посполитой, и об этом всегда следует помнить, говоря о культурной географии Европы. Часть румынской и особенно молдавской элиты, традиционно связанной со знатью и аристократией Речи Посполитой, бесспорно, входила в этот мир. Лучшим доказательством может быть Петр Могила родом из молдавской семьи. Ближе к югу культурные границы барокко соприкасались с сербами или даже с болгарами.

 

Роль сильных сословий, аристократического и дворянского, с их свободами, привилегиями и ценностями, как кажется, была очень важным отличительным фактором (в том числе и в культурном плане) трех сложных государственных организмов, образующих основание Центрально-Восточной Европы. К этому «фундаменту» относятся исторические королевства Венгрии и Хорватии, Чехия и польско-литовская Речь Посполитая с ее разнородным населением, включавшим и русинскую знать, предков украинцев и белорусов. Во всех этих странах дворянское сословие, образовавшее ядро «политических наций», обладало четким осознанием своей государственной принадлежности. Несмотря на все разделы страны, венгерская и хорватская знать не забывала, что она представляла собой «корону святого Стефана», а чешское дворянство прекрасно помнило о своей принадлежности к «короне святого Венцеслава». В понятие «корона», то есть «государство», входила защита традиционных свобод и привилегий, именно она стала основой борьбы против Габсбургов, развернувшейся в XVI—XVII вв. Драматический внутренний раскол, к которому, однако, пришли оба королевства, был вызван угрозой, исходящей от турок, в то время как единственной эффективной защитой от османской экспансии были Габсбурги. Одни полагались на эту династию, другие же (порой меняясь местами со сторонниками прогабсбургской партии, как мы уже могли убедиться на венгерском примере) вступали в сотрудничество с турками, будучи убеждены, что подобный союз впоследствии окажется для страны более эффективным. В Чехии, после частичной отмены сословных привилегий во время Тридцатилетней войны, основной целью чешской эмиграции стало уничтожение власти Габсбургов и папистов. Однако новый — католический, антитурецкий и прогабсбургский — патриотизм, зародившийся в стране, по-прежнему был глубоко озабочен делами нации и был способен занимать позиции, отличные от позиций аристократии, слепо следующий решениям Венского двора. Это сильное течение, заметное в рядах чешских иезуитов и нашедшее отражение в произведениях известного писателя Богуслава Бальбина (1621—1688), имеет важное символическое значение. Бальбин посвятил свой труд истории Чехии, описав ее в манере, отличной от гуситской традиции: он воскрешал в памяти читателя славные времена Карла IV и святых покровителей Чехии. Тональность некоторых его произведений сближает их с трудами Петра Скарги, знаменитого польского проповедника-иезуита, который на рубеже X V I—XVII вв. выступал в защиту прав монарха, его власти и авторитета. Тем не менее, польские иезуиты довольно быстро присоединились к оборонительному движению дворянских свобод.




 

Факторы, поддерживавшие национальную и культурную самобытность двух королевств, Чехии и Венгрии, могли быть различными и даже антагонистичными; тем не менее, они подчеркивали отличия своей страны от других государств и оттеняли ее своеобразие, несмотря на стремление к унификации в рамках европейского сообщества. Литература изобилует свидетельствами подобных устремлений и убеждений, присутствующих также в трудах следующих поколений. Однако потери в рядах «политических наций» Чехии и Венгрии были огромными.

 

282
3


Комментариев 0

Добавить комментарий

Оставить коментарий